НОВОСТИ ПРИДНЕСТРОВЬЯ

Тридцать пять лет назад, 17 марта 1991 года, большинство граждан Советского Союза высказалось в пользу своей страны. Это не помешало элитам большой страны в конце того же года принять решение о прекращении ее существования.

Очевидно, что так называемый августовский путч и, точнее, его фиаско не явились главными причинами распада, поскольку к нему логически вели предшествующие этому путчу действия республиканских властей, не встречавшие эффективного противодействия со стороны союзных органов. Безусловно, свою негативную роль сыграли и финал Варшавского договора, и экономический коллапс, требовавший каких-то неотложных мер.

Однако в итоге страна была разделена по весьма произвольным границам и созданы все предпосылки нынешнего затяжного конфликта. XXI век в России оказался заложником «крупнейшей геополитической катастрофы», которую не смогли предотвратить инициаторы мартовского референдума, о котором напоминает статья российского политолога Сергея Бирюкова.

Почему распался СССР?

Ни известная двусмысленность формулировок, вынесенных на референдум (голосовать предполагалось за «обновленный Союз», окончательную формулу которого еще предстояло согласовать в процессе разработки нового союзного договора), ни отказ от проведения голосования в шести из пятнадцати союзных республик – не отменили самого результата голосования (более 76 % от числа пришедших на избирательные участки высказались за сохранение страны).

Однако поскольку перестройка в ее завершающей фазе стала прежде всего позднесоветских «революцией элит», и в меньшей степени – «революцией народов», результат этого голосования в столицах Союза и составляющих его субъектов стало возможным проигнорировать со всеми вытекающими из этого последствиями – политическими, социально-экономическими, демографическими, морально-психологическими и др.

Не рассматривая здесь эсхатологические и конспирологические версии произошедшего (требующие отдельного рассмотрения и отдельной статьи), сосредоточимся на некоторых властно-управленческих, общественно-политических и идеологических причинах этого события.

На взгляд автора, поздний СССР в первую очередь не справился с проблемой сложности – система решила остаться ригидной, вместо того чтобы управляемо изменяться и адаптироваться в ситуации, когда подобное изменение требовалось и стало необходимым. В ситуации, когда глобальные конкуренты Советского Союза активизировали свои усилия, стремясь разрешить накопившиеся в их системе противоречия, произвели изменения в системе управления, социальной политике, системе пропаганды – позднесоветская система предпочла законсервировать саму себя. В итоге, необоснованное упрощение системы не позволило адекватно ответить на возросшие запросы заметно усложнившегося позднесоветского общества.

Суперсистема (какой всегда стремилась быть советская система и в значительной степени ею и являлась), пошедшая по пути упрощения, таким образом, сама сократила для себя пространство маневра и спектр вариантов «возможного будущего». Ради стабильности власти и внутреннего мира произошел отказ от проактивной стратегии, в результате чего поначалу скрытое размывание позиций сменилось обвалом, когда международная политика и внутренняя политическая система пришли в движении.

Другая причина крушения СССР – начавшиеся в 1985 году реформы, осуществлявшиеся без опоры на качественную социологию и без глубокого понимания природы «общества, в котором мы живем» (в соответствии с действительно важным и ценным признанием, содержавшимся в опубликованной в марте 1983 года в журнале «Коммунист» статье генерального секретаря Юрия Андропова «Карл Маркс и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР». В силу этого «незнания» (или нежелания знать) синергетический эффект превратил накопившиеся в позднесоветском социуме проблемы в поток, справиться с которым управленцы, привыкшие работать в инерционной системе, объективно не смогли.

Еще одной существенной ошибкой, с точки зрения уже экономического анализа, стала ставка на создание в СССР собственного варианта общества массового потребления – в ситуации, когда произошел отказ от качественной экономической реформы (известной как «реформа Косыгина» – и в более точном определении реформа Косыгина-Немчинова-Канторовича), не позволив советской экономике естественным эволюционным образом повысить свою эффективность и удовлетворить возрастающий потребительский спрос со стороны советских граждан, уровень жизни которых объективно повысился в течение 1960-70-х годов.

Ошибочным решением оказалась и целенаправленная идеологизация всей общественной жизни в ситуации, когда официальная идеология была заморожена и оторвалась от жизни. Как следствие, в позднесоветском обществе началась стихийная деидеологизация «снизу», когда транслируемые сверху идеологические дискурсы и общественные настроения ощутимо разошлись друг с другом, что создало уже в обозримом будущем угрозу делигитимации властно-политической системы, которая очень долго казалась незыблемой и монолитной.

Обобщенно, мы можем заключить, что в процессе перехода к стадии развитого социализма не были решены три ключевые задачи – не была создана многоукладная экономика, не была выстроена система эффективных обратных связей с обществом (элита оставалась закрытой), не была модифицирована в соответствии с потребностями современности идеология. Система, столкнувшись с вызовами сложностями, сама отказалась искать системные решения. Вместо этого начался поиск простых и незатратных решений – достаточно размытая концепция перестройки, дополнениями к которой постепенно стали популизм, «иного не дано» и пресловутый «соблазн простых решений». Сложный объект управления, столкнувшийся с потребностью в изменениях, не нашел адекватных ситуации решений – если иметь целью политики не реализацию корпоративных интересов, а общее благо.

В конечном итоге, «советской цивилизации» (если использовать термин покойного Сергея Кара-Мурзы) не хватило рефлексии о самой себе в процессе ее развития и особенно на поздних его этапах.

Перестройка по своему итогу стала не эволюционным переустроением общества, а инициированной сверху революцией, которая опиралась не на самые конструктивные элементы советского общества (но на условный контр-социум, включающий в себя целый спектр субкультур, установки и ценности которых заметно отличались от установок официальной идеологии). В итоге, указанный контр-социум, существование которого отрицалось официальной идеологией, в ходе развертывания все более неуправляемых перестроечных процессов пришел в движение и превратился в мощную стихию, которую было уже практически нереально удержать в управляемом русле.

В период «поздней перестройки» произошло взаимоналожение трех кризисов – политического, экономического, социального, идеологического, – которые обрушили то, что было принято называть «советским порядком». Советская система обнаружила пределы своей прочности, столкнувшись с феноменом запоздалого и хаотичного преобразования по нескольким ключевым направлениям одновременно.

Проявилась и другая известная российская проблема – критическое несоответствие масштаба личности политического лидера масштабу страны и характеру накопленных ее проблем.

Имеет ли советский проект реальную проекцию в ближайшее будущее нашей страны? Проект СССР 2.0 сегодня не реализуем – не только по идеологическим, но также по ресурсным и социокультурным причинам. В конечном итоге, следует, что у России на данный момент нет собственного отрефлексированного проекта (проект «Русский мир» очевидно нуждается в качественном переосмыслении в свете текущих реалий) и ресурсов для нового этапа самоутверждения на постсоветском пространстве, где пришли к власти новые поколения элит и вошли в активную социальную жизнь новые поколения граждан, влияние на процесс социализации которых советской «культурной матрицы» едва ли прослеживается.

Каковы, в таком случае, возможные ориентиры для выстраивания стратегии России в существующей ситуации? На взгляд автора, в качестве таковых могли бы быть рассмотрены политическое, культурно-цивилизационное и социальное самосохранение («стратегия на сегодня») и выход на долгосрочную стратегию качественного развития в обозримой перспективе. Может быть выдвинут проект «Российского ковчега» – как проект цивилизационного самосохранения в условиях существующих вызовов.

По глубокому убеждению автора, для этого не следует подменять стратегию полит-технологиями (при всей важности последних). В свою очередь, вместо «пожарного» реагирования на возникающие проблемы и условно-неконкретного управления по тенденциям появляется проактивное конструирование в качестве стратегии создания качественно новой реальности в своих интересах.

В перспективе следует говорить о возвращении к модели государства-системы, способной концентрировать ресурсы развития на ключевых направлениях и управлять ими в своих интересах. Для этого, по мнению автора, необходима новая философия «управления сложностью» – причем сложностью изменчивой, наполненной противоречиями, требующими конструктивного разрешения сегодня и сейчас.

Наконец, столкнувшемуся с вызовами экзистенциального характера российскому государству необходима новая идеология – как продукт нового предполагаемого «пакта» между государством и обществом.